Ситуация в Приднестровской Молдавской Республике всё чаще и чаще привлекает внимание зарубежных средств массовой информации. Очередной виток интереса к Приднестровью был проявлен во время визита в Тирасполь спецпредставителя Президента Российской Федерации Дмитрия Рогозина. Среди журналистов, которые в это время побывали в республике, был и заместитель главного редактора российской газеты «Культура», известный российский православный публицист Михаил Тюренков. Перед отъездом из Приднестровья Михаил Анатольевич дал интервью корреспонденту информационного агентства «Ольвия-пресс».

— Насколько я знаю, Вы не первый раз в Приднестровье. Каковы были Ваши впечатления о Приднестровской Молдавской Республике во время первого посещения, и что изменилось за прошедшие с того момента годы?

— Да, первый раз я побывал здесь в сентябре 2006 года в качестве международного наблюдателя на референдуме о независимости Приднестровской Молдавской Республики. В основном я работал на участках в Тирасполе и Бендерах, но довелось побывать и в нескольких сёлах. Историей Приднестровья я интересовался и до этого. В силу того, что достаточно часто бывал в Абхазии, а Приднестровье и Абхазию еще в начале 90-х объединило несчастье, и они стали близки. Это единство видно и в Приднестровье — буквально сегодня я видел абхазский флаг в центре города над представительством Абхазии. То же самое я неоднократно наблюдал и в Абхазии. Есть, правда, несколько вещей, которые отличают Приднестровье и Абхазию. Я очень люблю эту южную республику, этот воистину благодатный край, однако не могу не признать, что они намного сложнее преодолевают последствия военных конфликтов начала 90-х годов. Конечно, и сама война там была серьёзней, чем здесь, в Приднестровье. Безусловно, человеческая трагедия не может быть более серьёзна или менее, но если брать ее экономическую и политическую составляющие, то по Абхазии война ударила сильнее. Кроме того, и сам разлом между абхазами и грузинами оказался куда более жестоким, чем между приднестровцами и жителями Республики Молдова. Так, если здесь конфликт имел в большей степени политическую направленность, то в Абхазии он был межнациональным. В 2006 году, когда я впервые ехал в Приднестровье, то ожидал увидеть нечто очень похожее на Абхазию. Тем не менее, хоть я и увидел экономические сложности региона, но ваш край к тому времени уже практически преодолел психологические последствия военного противостояния. Я не увидел здесь разрушенных домов, хотя жили мы тогда в Бендерах, которые наиболее пострадали в войне 1992 года. В Абхазии же и спустя двадцать лет после прекращения войны о ней напоминают зияющие дырами здания. При этом я откровенно, положа руку на сердце, могу сказать, что тогда, за несколько дней пребывания в Приднестровье, я очень полюбил ваш край. Он мне, действительно, запал в душу. И после этого я очень внимательно следил, разумеется, насколько это возможно было сделать из Москвы, за всем, что здесь происходит. В последний год я обнаружил, что приднестровцы активно участвуют в социальных сетях. Причём интернет-активность очень высока по сравнению с той же самой Абхазией. Более того, я обратил внимание, что один из ведущих кандидатов на пост президента, который в итоге и одержал победу, очень активно вёл предвыборную кампанию в социальных сетях, например, в «Фэйсбуке». И для меня было очень приятно, что это — достаточно демократичный человек, с которым можно было списаться, о чём-либо поговорить, задать интересующие вопросы.

— Во время своей командировки Вы встречались с Президентом Приднестровской Молдавской Республики. Не могли бы Вы немного рассказать о Вашей беседе с Евгением Шевчуком?

— Да, 21 апреля мы достаточно долго общались. Господин Президент уделил мне целых два часа своего времени. Причём это было тоже в достаточно демократичной обстановке — мы пообедали вместе, а затем прогулялись по Рыбнице. И для меня было особой честью, что Евгений Васильевич принял меня в своём родном городе. Затем в городской администрации я записал достаточно пространное интервью с ним. Думаю, что в середине мая оно выйдет на страницах газеты «Культура».

— Если не секрет, о чём шла речь во время Вашего интервью с приднестровским руководителем?

— Прямо скажу, что хотя сам я человек, достаточно политизированный, тем не менее, представляю не сугубо политическое издание, а потому вопросы, в основном, касались социально-гуманитарной сферы. Так, я задал вопрос господину Президенту, в каком состоянии находится эта область в Приднестровье сейчас, и какие планы существуют по преодолению имеющихся проблем. В ответ я услышал, в принципе, то, что и ожидал услышать – в настоящее время Приднестровье находится в очень непростой экономической ситуации, и при всём желании более глубоко заняться социально-гуманитарной сферой, в первую очередь, необходимо приложить все усилия для пополнения бюджета, чтобы он был более сбалансированным. Выплаты пенсий и зарплат – тоже вопрос гуманитарного свойства, ведь голодный человек не пойдёт в театр. Все мы люди, и для каждого из нас в первую очередь важен хлеб насущный, а подавляющая часть приднестровцев живёт очень бедно. И очень важно это исправить. И сейчас, и шесть лет назад я много разговаривал с людьми. Уже тогда зрело недовольство той властью, которая была. Все восхищались прежним Президентом Игорем Смирновым как основателем государства, который отстоял независимость республики в 90-92-м годах, который смог в тяжелейших условиях международной непризнанности добиться независимости де-факто. Тем не менее, как я понял, со многими вопросами у него уже тогда были серьезные проблемы. И в первую очередь — в сфере экономики. Я не хотел бы углубляться в политику, но мне кажется, что человек, который правит 21 год, в какой-то момент должен был задуматься, скажу прямо, о преемнике. Господин Смирнов этого не сделал и поплатился тем непререкаемым авторитетом, который у него был на протяжении двух десятилетий. Глядя на Евгения Васильевича, о котором я много слышал и в 2006 году, когда он был Председателем Верховного Совета, тогда о нём многие говорили, как о человеке деятельном, человеке слова, представляли его как молодого, харизматичного лидера, и уже тогда, шесть лет назад, мне казалось, что это человек, которого готовят в качестве преемника. Но это оказалось не так. Произошёл серьёзный конфликт. И в итоге, в конце прошлого года, случилось то, что случилось — Евгений Шевчук был избран самостоятельно, без внешней поддержки, именно как всенародный кандидат, набравший во втором туре президентских выборов практически три четверти голосов. И вот, в самый канун нового, 2012 года, у меня возникла серьезная надежда, что выход найден, и та стагнация, которая существовала в вашей республике, может быть преодолена. Из открытых источников мне известно, да и в самом Приднестровье это ни для кого не является секретом, что уровень коррупции здесь достаточно высок. То, что он не больше и меньше, чем где-либо на постсоветском пространстве – понятно, но здесь, ввиду того, что Приднестровье – маленькая республика, это виднее. И я не думаю, что антикоррупционные заявления Шевчука — это просто риторика, полагаю, что за этим стоит реальное желание изменить ситуацию. Хотя, конечно, по прошествии трёх месяцев правления говорить о конкретных подвижках ещё рановато. Но вернусь к нашей беседе с господином Президентом. Её основным вектором была культурная политика и целый спектр социально-гуманитарных вопросов. Это и религия, и общественные процессы, в той или иной степени связанные с культурной и языковой политикой. Проблематике русского языка была посвящена значительная часть интервью. В том числе был затронут и такой аспект, что в Республике Молдова русский язык вытесняется из культурного пространства, а для многоэтничного Приднестровья, где проживают три основных народа (русские, украинцы и молдаване), а также многочисленные представители большого числа других этносов, русский язык является своего рода стержневой скрепой. И Евгений Васильевич, безусловно, признаёт этот факт, и говорит, что развитие русского языка и культуры – первоочередная задача в культурной политике Приднестровья. Хотя, конечно же, при этом не должны нарушаться права других народов, их право на самобытность, сохранение и развитие их языков и культур. И эта позиция мне очень близка. Кстати, и Владимир Владимирович Путин именно об этом писал в своей недавней статье по национальному вопросу. В частности, о том, что у нас не национальное государство, а – цивилизационное. Не абстрактное «безнациональное» или как, например, в либеральном западном обществе – «мультикультурное». Но государство, основанное на исконно русской идее общности евразийской цивилизации, включая ту часть Азии, которая тяготеет к русской надэтнической восточно-христианской культуре. К последней относятся и украинцы, и белорусы, в конце концов, и молдаване тоже на протяжении двух веков входили в неё. И я думаю, что и на правом берегу Днестра есть немало людей, которые не хотели бы разрывать человеческие, культурные и языковые связи с Россией.

— Перед тем, как в очередной раз посетить Приднестровье, Вы останавливались в Кишинёве. Насколько, на Ваш взгляд, похожи Молдова и Приднестровье?

— На что в первую очередь обращает внимание человек, прибывая в тот или иной регион? Он не идёт сразу в театр или музей. Первые впечатления складываются из общения с людьми и визуального восприятия, а потому самые первые из них – это дороги. Прямо скажу, в Приднестровье, по сравнению с Молдовой, дороги просто идеальные. Причём не только в Тирасполе. Я проехал до Рыбницы через Григориополь и Дубоссары. И что меня поразило — очень чисто на улицах, Кишинёв же в этом плане меня несколько разочаровал. Но все это мелочь. Куда более серьёзный фактор – отношение к исторической памяти. Лично для меня это крайне важно. И в Приднестровье, может быть, это прозвучит пафосно, одной из ключевых составляющих государственности является не просто бережное, а трепетное отношение к исторической памяти Великой Отечественной войны. Здесь очень большое количество мемориалов, чуть ли не в каждом селе. Постоянно лежат живые цветы. Издаются книги о Великой Отечественной войне. 12 апреля в Приднестровье чуть ли не общенациональный праздник. И именно в этом плане Приднестровская Молдавская Республика очень сильно отличается от Республики Молдова. Слава Богу, что управление человека по фамилии Гимпу ушло в прошлое. И хотя сейчас у руля его соратник по альянсу, но сумасшедшие деяния по пересмотру итогов Второй Мировой войны (в плане того, что Молдавия пострадала от советских войск, которые были «оккупантами»), кажется, приостановлены. При этом я уверен, что исторически и Бессарабия – тоже часть надэтнического Русского мира. Другое дело, что сегодня многие молодые граждане Республики Молдова уже практически не говорят по-русски. Наверняка они не читали русскую литературу, а потому не ощущают себя частью русской цивилизации. И пройдёт ещё совсем немного времени, и эти люди займут серьёзные посты. И даже если это и не будут откровенные русофобы, наподобие Гимпу или Киртоакэ, то все равно этим людям русская культура не будет близка, а Россия станет такой же далёкой страной, как, например, Китай. Одна надежда — на молдавских строителей, которые сейчас живут и работают в России. Впрочем, сегодня возможности того, что Приднестровье и Молдова смогут вновь быть единым пространством, я уже не вижу. Произошёл очень серьёзный цивилизационный разлом…

— Вы сказали о православной, восточно-христианской культуре. Но ведь, скажем, Кавказ, Поволжье, Бурятия, Калмыкия – тоже Россия. Как быть с ними?

— Почему-то когда речь заходит о православной культуре, многие говорят: «А что мы будем делать, например, с бурятами?». Но ведь в истории Русской православной церкви отношения между господствующей религией и другими конфессиями всегда были максимально корректными. Даже российские ордена имели два дизайна – для православных и представителей других вероисповеданий. В первом случае в центре было изображение православного святого, а во втором – герба. Почему-то у нас очень любят говорить о том, что Российская Империя была «тюрьмой народов», но покажите хоть один народ, который здесь жил как в тюрьме. То же самое и касаемо Советского Союза, о котором тоже очень часто говорят как о «тюрьме народов»… Я же считаю, что советский период был очень неоднородным. Были и «чёрные годы» во взаимоотношениях власти и церкви, но были и годы достаточно мирного взаимодействия. При этом русская культура, какой бы она ни была, пусть даже сугубо светская, всё равно всегда базировалась на христианских ценностях. И наша литература, особенно XIX века, безусловно, христианская. И не потому, что она навязывала какие-то религиозные темы, она оставалась таковой по умолчанию, по мировосприятию большей части героев литературных произведений. При этом, говоря, о том, что русской культурной доминантной является именно православная культура, я ни в коем случае не имею в виду, что другие культуры должны быть подавлены. Так, одним из моих любимых мыслителей XIX века является очень жёсткий православный консерватор Константин Николаевич Леонтьев, который в конце жизни принял иноческий постриг. Тем не менее, когда он служил в Османской империи консулом, то неоднократно говорил, что ему, как человеку православному, во многом ближе турки, чем братья-славяне, которые постепенно уходят в европейскую культуру, становясь неким «общечеловеками» без роду, без племени, без цвета, без вкуса и запаха, теряя свою красоту и идентичность. «Плавильный котёл», который существует в Соединённых Штатах Америки, быть может, переплавляя народы и культуры, тем самым смягчает имеющиеся противоречия, но ведь он просто избавляет мир от многообразия этих культур, оставляя на их месте псевдокультуру массового потребления. У того же самого Константина было такое выражение – «цветущая сложность». И я считаю, что единство ценно именно в многообразии. Если же это единство серой массы, то оно никому не интересно.

— Вы сказали о цивилизационном разломе, произошедшем между Молдовой и Приднестровьем. Насколько, на Ваш взгляд, он серьёзен?

— В свое время нереализованный «Меморандум Козака» наиболее чётко показал, что в Приднестровье готовы идти на компромиссы. Тот момент стал своеобразной лакмусовой бумажкой, когда даже люди в Молдове, которые называли себя «коммунистами», оказались не готовы действовать в рамках общих интересов. В отличие от той вражды, которая сегодня присутствует во взаимоотношениях между осетинами и грузинами и абхазами и грузинами, здесь люди оказались готовы сесть за стол переговоров. Но, несмотря на то, что господин Воронин никогда не заявлял о желании вхождения в Румынию, тем не менее, он постоянно говорил о необходимости евроинтеграции. Между этими позициями, конечно, нет знака равенства, но есть знак приблизительного равенства. И для меня было удивлением, что представители партии, являвшейся наследником КПСС, которая, при всех своих грехах была скрепой огромного единого государства, говорят о том, что они хотят идти в Европу. Когда «Меморандум Козака» провалился, для меня это стало настоящим «моментом истины». Я окончательно понял тогда, что представляла власть в Молдове. До этого мне казалось, что еще можно было найти компромиссы и построить федеративное двуязычное русско-молдавское государство со значительной экономической независимостью левого берега. Когда же и этот план провалился, стало ясно, что никакие компромиссы невозможны, что России нужно сильнее поддерживать Приднестровье как независимое государство и максимально способствовать его экономическому развитию. С другой стороны, я понимал и то, что очень серьёзная проблема заключается в анклавности Приднестровья, то есть отсутствии общей границы с Россией. Тем более что именно эта проблема была особенно серьёзна при режиме Ющенко на Украине.

— На Ваш взгляд, возможно ли вообще как-то решить приднестровскую проблему?

— В Приднестровье, наверное, отлично видят, как на Западе относятся к государствам, которые пытаются бороться за свою идентичность, за свою самость, но при этом пытаются поддерживать близкие отношения с Россией. Они становятся изгоями. Но в то же время территориальное образование, которое попыталось стать независимым, но ментально не было близко ни к России, ни к православной культуре (Косово), мгновенно признала большая часть ведущих государств мира. В политике всегда существовали двойные стандарты, но на Западе это наиболее ярко выражено. Определённые надежды на решение приднестровской проблематики я связываю с назначением спецпредставителем Президента России по Приднестровью Дмитрия Рогозина. Понятно, что для коренного изменения ситуации нужна политическая воля руководства России. Пока что она проявилась не в полной мере, хотя определённые подвижки по отношению к Приднестровской Молдавской Республике уже есть. И я уверен, что такой человек, как Рогозин, не ограничится одним визитом в Тирасполь. И пусть это и не будет быстрое официальное признание, тем не менее, и без него возможны определённые экономические решения, наподобие «тайваньского варианта».

— Во время визита Дмитрия Рогозина в Приднестровье им был сделан ряд заявлений, в том числе и об открытии в Тирасполе российского консульства. Насколько, по Вашему мнению, это будет способствовать укреплению российского влияния в регионе?

— Консульство нужно в первую очередь для людей – в частности, получать и менять паспорта. В Абхазии, например, пенсионеры получают российские пенсии. У вас, насколько я знаю, — лишь доплату к пенсиям. Этого, конечно, мало. Я думаю, что это, наверняка, непростой вопрос и не решается одним росчерком пера. Он вполне имеет право на дискуссию. Но если потихоньку начнёт работать консульство, и количество россиян, проживающих в Приднестровье, заметно прибавится, то будет не просто правильным, но необходимым решить вопрос о выплате приднестровцам российских пенсий. Вряд ли бюджет России заметно пострадает от этого. Ну и, конечно же, нельзя забывать, что тот факт, что в Абхазии и Южной Осетии большинство населения – российские граждане, стал одним из наиболее весомых поводов к признанию этих государств Россией и их защите от внешней агрессии.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники